Таймыр. Анабарское плато. Июль–август 1990 года.

с. Хатанга – р. Котуйкан – р. Котуй (п. Каяк) - с. Хатанга.
К 250-летию Великой Сибирской экспедиции. Установка в селе Хатанга Памятной доски исследователям Таймыра, а в п. Каяк - Мемориальной доски жертвам Сталинских репрессий. Первопрохождение на байдарках.

(Тарасов Н.М., Лапин В.Е., Одинец А.А., Егоров А.М., Меркурьев Д.И., Гордеев Д.Д., Хрулев И.М., Фролов В.В.,Власенко В.И., Гуков В.И., Родин Ю.Н., Шаманин С.В.)

Фрагменты книги "Золотые километры" (том 21) -
Летописи путешествий начальника НСЭ им. И.Д.Папанина
Николая Тарасова

СКВОЗЬ ТЕСНИНЫ КОТУЙКАНА

Верховья Котуйкана напоминают карьер каменоломни. Склоны невысоких хребтов — от лесистых вершин до узкой реки — завалены огромными серыми глыбами в рыжих пятнах лишайников. Камнями забито и мелкое русло. Они возвышаются мрачными надгробиями, цветной мозаикой устилают голое, без травинки, дно. Эти скалы стояли тогда, когда на Земле еще не было жизни. Осыпь растянулась на сотни метров и на тысячелетия во времени.

Стою на кубической глыбе. Всматриваюсь в сверкающую даль Котуйкана. На его небыстром течении черными листьями медленно движутся байдарки. Одна, другая... Семь. На передней различаю высокую ладную фигуру моего капитана Саши Егорова. Проплыв короткое разводье, он тащит длинную, тяжелогруженую байдарку среди лабиринта шиверы. Снова садится, взмахивает веслом, и камни обнажают перед ним чистую воду.

Идет проводка. На таких мелководных участках байдарки проводят лишь капитаны. Матросов ссаживают на берег. Так сподручнее для маневра. Невдалеке лавирует ветеран экспедиции Женя Михеев. Ему ссаживать некого — плывет один. Командор похода Володя Лапин, не спеша, промеривает длинными ногами извилистые струи, аккуратно садится, осторожно гребет. А на последней в строю байдарке копошатся двое. Коллеги по «Центргеологии» Игорь Хрулев и Володя Фролов решили проводить вдвоем. Над рекой разносится бодрая перепалка. В нее вплетается звонкий лай беспородной Дины. Она тоже дает советы...

Сюда, на слияние Меркю с Котуйканом, нас забросил из древнего села Хатанги вертолет. Было это давно и недавно — пять дней назад. В Москве планировали начать маршрут гораздо ниже — от устья большого притоке Котуйкана реки Илья. Но не решились нарушить давнюю традицию нашей имени И. Д. Папанина научно-спортивной экспедиции — начинать маршруты с самых верховьев. И вот тащимся по каменной мостовой. За пять дней прошли всего семь-восемь километров. А впереди еще более двухсот - до слияния Котуйкана с могучим Котуем, да по Котую до шахтерского поселка Каяк — около трехсот... Надеемся на августовские дожди. Они поднимут воду, помогут вырваться из шивер. А дальше по большой воде будем без устали «лопатить». В график войдем!

Последний день июля шел к концу. Хиус — холодный ветер с реки — нагоняет тучи. Сквозь них прозрачным диском светит неяркое солнце. Накрапывает дождь. По скользким глыбам берега все труднее и опаснее карабкаться. Лишь к вечеру, измотанные бесконечными шиверами, остановились у мыса, за которым слышался грозный гул реки.

Наконец-то я в байдарке. Саша Егоров заботливо угнездил меня в носу и ободряюще крикнул: — Теперь помчимся! Даешь Котуй! За мысом Котуйкан кипел, как чертов котел. Это было так неожиданно после мелководья тягучих шивер, что мы на миг растерялись. Волны, как звери, подняв мерцающие горбы, крутили и били нас в своих объятиях. Флотилия, как испуганная стая, разлетелась по реке. Оглушенные ревом, залитые ледяной водой, мы все же сумели зацепиться за галечную косу у очередного поворота. Волны перекатывались через нее...

Вычерпываю воду, оглядываю берега. Угрюмое нагромождение неприступных глыб, непроходимый кустарник, тесный частокол чахлых лиственниц. Здесь ни переждать потопа, ни обнести лодки невозможно. Надо плыть за поворот. Но что там? Река неслась тугим, лохматым потоком, кружа голову. Тревога сжимала сердце.

Неизвестность — главная причина страха. И храбр не тот, кто вовсе не чувствует страха, а кто умеет его побороть...

Из разведки вернулись Лапин и Михеев. На их мокрых лицах суровая решимость. За поворотом река упирается в длинную гряду, возле которой буйство высоких валов. Но у левого берега есть проход. Можно рискнуть пройти. У начала поворота, перед проходом, лежит большой камень, вокруг него крутятся валы.

Надо пройти у самого края котла и резко уходить на центр реки... Риск? Да. Но риск разумный. Идем! Отчалили. Нас подхватило и понесло. Идем по краю котла. Но тут, ударившись о гряду, поднялась и стремительно пошла на нас стена черной воды. Время на миг замедлило свой бег. Стена закрыла все небо, нависла над нами. Мы ясно видели застывший пенный гребень... Потом все смешалось, стена обрушилась, оглушила, забила рот пеной, едва не вырвала весло, подкинула лодку почти вертикально и перебросила ее через зубцы водоворота.

Мы у самого камня! Нужно грести! Бессознательная мудрость тренированного тела двигала нашими заледеневшими руками. Мы гребли, не замечая, что байдарка затоплена по самые борта.

Но вот и лагунка между острых скал. Егоров выскакивает. Стоя по грудь в воде, держит тонущую байдарку. Лихорадочно, кто кружкой, кто полиэтиленовым мешком, вычерпываем воду. Выбрасываем на спасительный берег набрякшие рюкзаки... Из-за утеса выходит промокший Володя Лапин. Без суеты помогает поднять и перевернуть лодку, вылить из нее воду и затащить потрепанное суденышко повыше, на крутоем берега.

— Меркурьев пошел по центру, — спокойно говорит командор. — На самой гряде — оверкиль. Но Сережа Шаманин, матрос-новичок, оседлал байдарку с веслом в руках. И вывел своего капитана на тот берег... Михеев и мы с Гордеевым прошли левым берегом на плаву. Родин с Одинцом тоже... А вон и остальные!

С волны на волну перелетает, сверкая днищем, лодка. У бортов еле видны седые головы Вали Гукова и Вити Власенко. Наши фотокорреспонденты мужественно подгребают к берегу. Пытаются успокивающе помахать руками... А вот и арьергард флотилии. Фролов и Хрулев. У них тоже оверкиль. На дне байдарки распласталась взъерошенная, мокрая Дина. В лучах вечернего солнца она напоминает слиток бронзы.

Летучий дождь не переставал. Но за скалами уже горит костер. Слышен уверенный голос завхоза Юры Родина: дает ЦУ дежурным. Натянут тент кают-компании. На веревках сушатся пожитки.

Порог назвали Гранатовым. Знаток минералогии Игорь Хрулев обнаружил в скалах вкрапления благородного камня. А я бы назвал его — Порогом Удачи. Ведь первопроходцу нужны не только мастерство и мужество, но и немного удачи.

ДРЕВНИЙ МИР

Чем ниже, тем чаще Котуйкан вырывается из плена теснин. Разливается длинными спокойными плесами. В их зеркальной глади отражаются причудливо изрезанные розовые стены известняков, буйно заросшие кустами, травой, утыканные частоколом нежно-зеленых лиственниц. Сегодня шестое августа — конец полярного дня. Вечернее солнце застряло на лезвии лилового хребта, заливает разлив живым золотом. Безгласно течет поток. Тишина сторожит тишину. Флотилия вытянулась в колонну. Отражение лодок такое четкое, что нелегко отличить оригинал от копии. Огневые капли, падающие с весел, соединяются в коралловую нить с каплями, поднимающимися из глубины. Облачный прибой набегает на горизонт. Над ним манящей полосой горит воздушный семицветный мост-радуга... Вот он, Новый мир, в который мы поверили среди угрюмых скал Гранатового порога!

Котуйкан перерезает Анабарское плато с юго-востока на запад. Давным-давно эта земля была дном моря. 250 миллионов лет назад, по сантиметру за десять веков, карбонатные отложения — известняки — наслаивались слой на слой. Так продолжалось 50 миллионов лет. Потом дно моря стало сушей, и окаменевшие века поднялись над Котуйканом. «Природа, действуя спокойно и медленно, — говорил Гете, — способна на необыкновенное».

В этой глыбе, заросшей кустами, как шерстью, легко угадать тушу мамонта. А эти останцы - кекуры напоминают тесный строй древних витязей, идущих на штурм неприступной крепости... Замки, животные, люди. А вот легкая фигура женщины, которая, как бы прикрыв глаза тонкой рукой, вглядывается в зеленое небо. Так это неутешная Ярославна тоскует по плененному суженому, князю Игорю... Да. Шедевры существуют не только в искусстве, но и в Природе. И встречи с ними очищают наши души от всякого житейского мусора.

Разлив снова стиснули скалы. Заплясали лохматые гребни слива. Принимаем вызов с поднятым забралом. Гребем споро, идем на приступ! Струи шипят, лодку, как легкий стручок, перебрасывает с вала на вал. Слив обиженно гудит в стороне. Вылетаем на приволье мощного переката. С правого берега, изумляя взоры, надвигаются величественные Истуканы.

Со дна реки поднимались огромные плиты. Они громоздились одна на другую, образовывали каменную лестницу, на верху которой, сложенные из кубических глыб, возвышались башни. Привлеченные необычным зрелищем, причаливаем к циклопическим ступеням. Наш разведчик Женя Михеев заплывает в устье заросшей речки, что вбегает в Котуйкан рядом с Истуканами. Ищет место для ночлега. Но почему бы не разбить лагерь на пьедестале?! Вскоре цветные шатры палаток раскинулись на нижних плитах. Выше запылал костер. Еще выше — растянут тент для «ресторана». Дежурные загремели котлами. Рыболовы кинулись к устью речушки: нет ли там желанных тайменей? «Моржи» заплескались в холодной воде. Менестрель Дима Гордеев расчехлил гитару.

У костра шел разговор о том, что нас ждет. Маленькая речка называлась Чурбуркой. Значит, через один дневной переход Котуйкан сольется с Котуем, и активная спортивная часть похода—первопрохождение — закончится. Думали о том, как успеть к намеченному сроку в поселок Каяк, где на шахте «Котуй» через несколько дней будем открывать по заданию общества «Мемориал» памятную доску жертвам сталинских репрессий, а точнее, спецпереселенцам, которые в годы Великой Отечественной войны первыми подняли на-гора уголь и тем самым дали холодному краю тепло. Прикидывали — успеем ли прибыть в древнюю Хатангу к намеченному сроку, чтобы установить обелиск в честь 250-летия Великой Северной экспедиции знаменитых полярных мореплавателей Харитона Лаптева и Семена Челюскина.

Русские пришли на Таймыр в конце XVI века. В 1733—1741 годах полуостров исследовала Великая Северная экспедиция. Ее отряд стоял в Хатанге. В XIX веке в этих местах работали известные ученые: академик А. Ф. Миддендорф и Э. В. Толь. В 30-е годы нашего века здесь путешествовали Н. Н. Урванцев, открыватель норильских руд, и Б. В. Лавров, строитель Игарки и Нордвика. На нашем обелиске будут запечатлены их славные имена.

Наш крохотный лагерь выглядел одиноким, очень незащищенным перед силами древнего мира. Но под башнями Истуканов, в которых окаменели миллионы лет, гремела гитара; у Чурбурки шел удачливый лов тайменей. Над сгущающейся мглой взлетали песни былых походов.

Осознание того, что чудесное было рядом, приходит слишком поздно. Волшебные изваяния кекур растаяли вместе с горами. Котуйкан бежит одним руслом в невысоких берегах. Витые ручьи с шальной волной бегут по кремовым плитам, повисают водопадами. На звончатой гальке находим мутно-зеленые зерна хризолитов. Жемчужный живой блеск пойманных хариусов, субтропическое сияние солнца — все это не радует нас. Кекуры! Кекуры! Они остались позади...

Был полдень восьмого августа, когда реку снова обступили известковые стены. Они медленно расступились, словно ворота в неведомое. Течение убыстрилось. Нарастающий гул заставил крепче сжимать весла, напряженнее всматриваться в клубящуюся даль. Не порог ли?!

За поворотом Котуйкан узкой струей пробивается через борону зубастых камней. Капитаны, по грудь в волнах, с трудом проводят байдарки по кривому фарватеру.

Матросы с веслами в руках стоят невдалеке, готовые прийти на помощь. Суматошно бегает Дина, высматривая своих хозяев. В пенном узоре, пронизанном солнцем, видны лишь мокрые оранжевые спасжилеты. Но вот, одна за другой, байдарки выходят из лабиринта. Слева, за устьем Котуйкана, из распахнутых монолитных утесов величаво несется могучий Котуй. В бездонной сини неба висит желтая луна, как солдатская медаль. Прощай, Котуйкан! Здравствуй, Котуй!

Ты позвал нас, Таймыр. И мы пришли на твой зов.

ПРИЗРАКИ

Когда мы вылетали из Хатанги в исток Котуйкана, геологи Полярной ГРЭ указали нам на карте место, где находилась их камералка, оставшаяся от давней экспедиции.

Мы пометили это место. Выслушали весьма неправдоподобную историю. И забыли о ней.

И вот, измотанные частыми порогами и бешеным течением в каньонах Анабарского плато, мы решили остановиться на ночлег.

Можно было еще проплыть несколько километров. Но замеченная камералка на правом берегу и бурный порожистый перекат впереди - пришпилили флотилию напротив избушки. В тесной камералке ворох бумаг: списки рабочих, геологов. Страницы дневника, походная утварь. И все это разбросано, словно хозяева покидали избушку в спешке. А вот и площадка, с которой геологов забрал вертолет. И тут те же признаки поспешного бегства.

Рассказ-предупреждение геологов в Хатанге я записал тогда, на аэродроме; товарищи мои, очевидно, о нем и забыли.

А рассказ этот сводился к тому, что в этом месте Котуйкана, напротив камералки, они встретились с неведомым. Стоило им углубиться в ущелье, как неведомая сила останавливала их. Они, словно теряли сознание, и каждый раз оказывались в начале ущелья, хотя до этого успели углубиться в распадок на сотню метров.

И так было каждый раз, и с каждым из рассказчиков.

Вечер был оранжевым. Голубели тени в ущельях, гудел Котуйкан, мошкара исчезла. И страхи геологов мне показались лихой выдумкой.

На левом берегу нашлась пологая отмель. И на ней можно было развести костер. А палатки мы установили выше, на самом гребне крутого обрыва, ограниченного с двух сторон узкими ущельями, по которым лениво струились ручьи с необыкновенно прозрачной водой. Русла ручьев были выложены... чистым сахарным мрамором! Такого мы не встречали на всем двухсоткилометровом сплаве по реке.

Мой капитан Саша Егоров затащил рюкзаки на плато, поставил палатку, велел мне отдыхать и готовить экспромты - стихи для кострового пиршества. А сам, как всегда, ушел на фотосъемки. Уж больно красочным и величавым было место стоянки!

Прошло минут двадцать, как в палатку влез Саша. Не снимая с шеи ремни фотокамеры, он упал на спальник и зашептал:

- Макарыч! Что-то у меня с головой... Вошел в ущелье, стал снимать ручей... Какое у него изумительное ложе! Потом пошел вперед. И увидел... Не поверишь, Макарыч... Увидел в базальтовых «трубах», вертикально отпечатанный полуцилиндр. Ну, словно тут раскаленная ракета стояла и расплавила эти, тверже алмаза, базальты.… Стал искать ракурс. Выбирать освещение... А за скалой с отпечатком - синяя мгла. Кругом солнце, а там - мгла. Не поверил, углубился в синеву... Он перевел дыхание.

- И тут, какой-то туман нашел на меня. Ничего не вижу и не соображаю... - Саша тяжело дышал, я вглядывался в просвет входа в палатку... Замолчал...

- Что же дальше, Саша? - Стараясь быть серьезным, спросил я.

- А дальше, Макарыч, да ты не поверишь! Дальше… Я очнулся на краю соседнего ущелья. Это метров за двести от того места. Подо мною сверкал другой ручей. И в стороне его истока я увидел такую же, как в ТОМ месте сизую мглу. А солнце все еще освещало горы. ...Вот такая фигня...

Санин рассказ был искренним, и я поверил. Но Саша и не ждал этого. Он снял фотокамеру и с грохотом спустился с плато на отмель.

Я вылез из палатки. Было еще светло, как бывает вечером на Севере. Внизу горел костер, слышалось бряканье мисок, смех ребят. Все было обыденным. И я решил пройти путем очарованного странника.

Фотоаппарат - на грудь. Лямки – на шею. И вот я стою у входа в таинственное ущелье. Ручей серебрился по мраморному ложу. Свет незаходящего солнца проникал далеко вглубь теснины. И там, впереди, метрах в ста, стояла - сизая мгла. А может быть это и не мгла, а просто поворот.… И за поворотом я снова увижу оранжевый свет незаходящего светила... Иду вдоль ручья. Горячее дыхание нагретых камней. Все мирно и безмятежно... А вот и странный отпечаток какого-то тела на несокрушимых базальтах. Действительно похоже на то, что у скалы стояло раскаленное цилиндрическое тело! Ведь не смогло же солнце так растопить «трубы органа» столбы базальтов! Надо снять.Решил, что сделаю это на обратном пути. А пока - вперед!

Прошел десяток шагов. А поворота ущелья нет! Поворота нет, а мгла сгущается! Мгла давит холодом, который леденит не лицо, а все мое нутро! Ладно! Пустяки! Не замерзну!

Сознание мое затуманилось. Дрожь пробежала по всему телу. Что-то невидимое, зыбкое и зловещее, остановило меня...

Сколько мгновений, секунд или минут прошло - не помню... В затуманенные глаза брызнул яркий свет солнца. Повеяло теплом. Гул переката оглушил меня. Где я? Ведь река от того места, где меня остановило неведомое, было далеко!

Мутнея, пелена упала с моих глаз, сознание прояснилось. Не может быть! Я стою в начале ущелья. Вот и плитка прозрачного камня, которую я вытащил со дна ручья, чтобы взять не обратном пути с собой.

Так был ли я в ущелье или - не был. И видел ли я вмятину, и погружался ли в сизый туман?

Вышел озадаченный на отмель. Побрел к костру. И с каждым моим шагом произошедшее исчезало из моей памяти.

Туман вился над рыжим пламенем костра. Сырая отмель дышала холодом, и потому все жались к костерку. Меня встретили возгласами: «Выспался, поэт? А стихи имениннику состряпал?»

Стихи были. Оставалось приделать конец. Я раскрыл блокнот...

И загадочное ущелье Призраков встало передо мной. И я отразил, как говорят критики, это событие.

Именинник, командор Женя Михеев, кратко подвел итоги: сколько пройдено, где находимся, что предстоит завтра... Загремели кружки со спиртом. Пламя костра осветило загорелые лица моих ребят. Егоров был невесел. И смотрел на меня вопросительно. Ладно, Саша, подумал я, не буду рассказывать о твоем происшествии. Поговорим в палатке.

Неизменный тамада походных застолий - Анатолий Одинец объявил, что сейчас «шефчик», то есть я, зачитает экспромт. И я зачитал:

Жене Михееву, командору

В теснинах Котуйкана
мы чествуем,
наш верный друг, Тебя.
Тебя, отважный командор.
Спокоен Ты, в порога зев летя.
И знаешь, где тайменя жор.

О! Сколько рек несли Твою
залатанную лодку!
Какие песни слышал грозный
Котуйкан!
Как часто полоскал Ты
чистым спиртом глотку -
Как Билли Бонс, пиратов капитан.

Ты, как ветрило на смоленном
пушечном, пиратском бриге
К далеким берегам уводишь нас.
Туда, где зреют ананасы, фиги.
Туда, где бьет туземец
в тулумбас.

И, если Чудище из Космоса
дорогу загородит нам,
Его пошлешь куда подальше -
средь нас, ведь, нет
великосветских дам.

Зарыдала гитара Гордеева. Взлетели к сумрачному небу походные песни.

- Макарыч,- обняв меня, спросил Женя. - О каком чудище ты упомянул? Байки геологов вспомнил?

Меня так и подмывало рассказать практичному командору о призраках в ущелье, но я сдержался: поймет ли он и ребята?

И я напомнил ему о походе по Ватыльке.

Это было в 1981-м году. Тогда наша экспедиция пробивалась сквозь заросли этой таежной реки Западной Сибири. Я плыл с Питером Бакутом, давним другом моим, расчетчиком Географического центра СССР, немного флегматичным и очень вежливым человеком.

В районе Центра СССР мы были несколько раз. И вот, на очередном отчете в Московском филиале Географического общества ко мне подошли два парня. Они, как выяснилось в разговоре, были сторонниками теории ПСИ-энергии Земли. Парни утверждали, что в изломах земной коры происходит излучение энергии, действующей на психику всего живого, в том числе и человека. Энергия эта бывает положительной - тогда разрушенные города возводятся на том же месте, где раньше было поселение. Примеры: Варшава, Москва. А, если эта ПСИ-энергия враждебна, то поселки, города остаются безлюдными, хотя их не постигла та или иная катастрофа. Примеры: многие поселки Севера, выстроенные для разработчиков недр. Запасы руд есть, а люди покидают поселки.

Да, я встречал такие поселения. Все цело - и строения, и шахты. А люди ушли...

- К чему вы клоните, ребята! - Спросил я «открывателей идеи».

И они показали мне на карте нашего следующего маршрута по Западной Сибири место, где мы встретим излучение враждебной ПСИ-энергии. Это была Ватылька.

Я запомнил. И вот в августе 1981-го мы плывем по Ватыльке. Пробираясь сквозь завалы и заросли, мы не унывали: не такое видели на Покольке и других реках района Центра СССР. И я не считал эти препятствия делом враждебной ПСИ-энергии...

Но вот, в солнечный, тихий вечер мы с Питером выплыли из зарослей. Вокруг расстилалась бугристая тундра. Серо-зеленая с кровавыми пятнами кустов кипрея.

Свежий ветер, голубое, в закатном пожаре небо - ничто не предвещало тревоги.

Я - матрос. Мое место на носу, впереди моего капитана. Толстенная ель как мост, перегородила реку. Под ее желтыми засохшими ветвями разглядел «окно». Нагибаюсь, раздвигаю сучья. Питер заботливо советует положить весло в лодку и осторожно подтягивать байдарку в «окно». Я отвечаю ему шуткой: «турист на пузе проползет и ничего с ним не случится!».

Вот я прополз под упавшей елью. Распрямился. Вздохнул. И... холод тревоги обжег все мое существо. Мне показалось, что Питер нарочно не подгребает, а лодку стало кренить. Я закричал возмущенно. Но Питер, там, за бревном добродушно ответил, что все в порядке, он подгребает. Да, действительно, лодка медленно выплывала из-под бревна.

Но почему во мне кипела злоба? Вот и Питер преодолел препятствие. Лицо его было веселым. Но тут же улыбка сменилась гримасой раздражения. Он стал править к брегу, хотя можно было плыть дальше. Река поворачивала, и там могло быть удобнее остановиться. А брег, к которому правил мой всегда вежливый капитан, 6ыл заболочен, завален искривленными мертвыми деревьями. К тому же огромный холм - вспучивание вечной мерзлоты - был зловещ.

Мы все же причалили рядом с упавшей через реку елью. Разгорелся спор. И я не узнавал моего верного друга. Он был так взбешен, словно я сделал ему пакость.

Между тем остальные лодки приближались к упавшей ели. Слышались шутки, бодрые команды. Но вот, из-под бревна прорезалась голова матроса. И тут же он разразился бранью. Вылезший из-под бревна капитан тоже стал кричать...

Когда все экипажи вышли на топкий берег, скандал усилился. Что-то незримое, враждебное окружало нас. Оно лишило всех привычного дружелюбия, рассудительности.

Кое-как сварганили ужин. И, забыв про песни и душевные разговоры, разбрелись по палаткам... Ночь была тревожной. Казалось нам, что кто-то большой и тяжелый ходит по лагерю. Чудилось, что ОН гремит невымытыми мисками...

Утро не рассеяло нашу враждебность. Да и окружающее не располагало к этому: купол вспученной мерзлоты напоминал могильный курган. Кровавые кусты кипрея угнетали. Корявые кочки колыхались под ногами, мешая собирать пожитки.

Наскоро приготовили чай. В спешке проглотили бутерброды. И поспешно спустили лодки в реку. Выплыли в траурном молчании за поворот...

Вышли. Нет! Попали в мир иной! Берега радовали глаз. Души наши очистились от вражды и тревоги! Весело замелькали весла. Раздались неспетые вчера песни.

Беспечно проплыли до вечера. Хотя снова реку перегораживали бревна. И снова приходилось подлезать под них. И никто не раздражался. Всем было хорошо и спокойно.

Отмечая пройденный путь, мы с Питером пометили ТУ стоянку. И он предположил, что мерзлотный купол был курганом над Золотой Бабой древних селькупов. И дух Бабы изгонял нас оттуда.

А я вспомнил слова сторонников ПСИ-энергии. И, раскрыв блокнот с описанием маршрута, нашел координаты разлома земной коры. И все понял...

И вот, на Таймыре, мы снова встретились с Призраками. Была ли это ПСИ-анергия, враждебная человеку, или вмятина в базальтах говорила об ином. Об инопланетянах, поселившихся на нашей планете...

- Я вспоминаю, - выслушав меня, сказал Михеев. - Тогда, на Ватыльке, мне, действительно пришлось матюгнуться. Все какие-то психованные, а ночь надвигалась. Так ты об этом «стиханул»?

Мне не хотелось говорить об ущелье, из которого клубами вытекал сизый туман. Я напомнил командору о Путоранах – «соседнем» плато Таймыра. Там, в головокружительных каньонах ревел Аян, а над ним возвышались плоские, голые просторы плато. На это плато взобрался наш кинооператор Дудолин. Забрался на «минутку», чтобы сделать потрясающую панораму. «Минутка» обернулась сутками. Игорь блуждал по плато весь вечер, все следующее утро. И лишь к концу второго дня нашел наш лагерь.

До сих пор сжимается мое сердце, когда я слышу его печальный рассказ: «Сделал круговую панораму и хотел спускаться. И тут неведомая сила заманила меня от реки. Шел и шел, как околдованный. Дикая красота плато манила, звала в даль. Только начавшийся дождь отрезвил меня»...

Михеев вздохнул: «Да, Макарыч. Помню. Искали Игоря долго. Сами чуть не попали под камнепад при подъеме на плато... Ты потом говорил, что на этом плато остались духи древнего мира. Какая-то злая энергия молодой Земли... ПСИ - называл ты ее. И на Ватыльке, выходит, было тоже самое»...